Неточные совпадения
Затем я вас проводил до дверей, — все в том же, с вашей стороны, смущении, — после чего,
оставшись наедине с Андреем Семеновичем и переговорив с ним минут около десяти, Андрей Семенович вышел, я же снова обратился к
столу, с лежавшими
на нем деньгами, с целью, сосчитав их, отложить, как и предполагал я прежде, особо.
На столе оставалось около пятисот рублей, кредитными билетами, и между ними три билета, во сто рублей каждый.
— Да, много хлопот, — говорил он тихонько. — Вон хоть бы в плане — пропасть еще работы!.. А сыр-то ведь
оставался, — прибавил он задумчиво, — съел этот Захар, да и говорит, что не было! И куда это запропастились медные деньги? — говорил он, шаря
на столе рукой.
Хозяйка быстро схватила ребенка, стащила свою работу со
стола, увела детей; исчез и Алексеев, Штольц и Обломов
остались вдвоем, молча и неподвижно глядя друг
на друга. Штольц так и пронзал его глазами.
Когда встали из-за
стола, Левину хотелось итти за Кити в гостиную; но он боялся, не будет ли ей это неприятно по слишком большой очевидности его ухаживанья за ней. Он
остался в кружке мужчин, принимая участие в общем разговоре, и, не глядя
на Кити, чувствовал ее движения, ее взгляды и то место,
на котором она была в гостиной.
При взгляде
на тендер и
на рельсы, под влиянием разговора с знакомым, с которым он не встречался после своего несчастия, ему вдруг вспомнилась она, то есть то, что
оставалось еще от нее, когда он, как сумасшедший, вбежал в казарму железнодорожной станции:
на столе казармы бесстыдно растянутое посреди чужих окровавленное тело, еще полное недавней жизни; закинутая назад уцелевшая голова с своими тяжелыми косами и вьющимися волосами
на висках, и
на прелестном лице, с полуоткрытым румяным ртом, застывшее странное, жалкое в губках и ужасное в остановившихся незакрытых глазах, выражение, как бы словами выговаривавшее то страшное слово — о том, что он раскается, — которое она во время ссоры сказала ему.
После графини Лидии Ивановны приехала приятельница, жена директора, и рассказала все городские новости. В три часа и она уехала, обещаясь приехать к обеду. Алексей Александрович был в министерстве.
Оставшись одна, Анна дообеденное время употребила
на то, чтобы присутствовать при обеде сына (он обедал отдельно) и чтобы привести в порядок свои вещи, прочесть и ответить
на записки и письма, которые у нее скопились
на столе.
Левин
остался на другом конце
стола и, не переставая разговаривать с княгиней и Варенькой, видел, что между Степаном Аркадьичем, Долли, Кити и Весловским шел оживленный и таинственный разговор. Мало того, что шел таинственный разговор, он видел в лице своей жены выражение серьезного чувства, когда она, не спуская глаз, смотрела в красивое лицо Васеньки, что-то оживленно рассказывавшего.
— Однако надо написать Алексею, — и Бетси села за
стол, написала несколько строк, вложила в конверт. — Я пишу, чтоб он приехал обедать. У меня одна дама к обеду
остается без мужчины. Посмотрите, убедительно ли? Виновата, я
на минутку вас оставлю. Вы, пожалуйста, запечатайте и отошлите, — сказала она от двери, — а мне надо сделать распоряжения.
Это повторялось
на разные лады, и в этом не было ничего нового для Самгина. Не ново было для него и то, что все эти люди уже ухитрились встать выше события, рассматривая его как не очень значительный эпизод трагедии глубочайшей. В комнате стало просторней, менее знакомые ушли,
остались только ближайшие приятели жены; Анфимьевна и горничная накрывали
стол для чая; Дудорова кричала Эвзонову...
Клим
остался в компании полудюжины венских стульев, у
стола, заваленного книгами и газетами; другой
стол занимал средину комнаты,
на нем возвышался угасший самовар, стояла немытая посуда, лежало разобранное ружье-двухстволка.
Остались сидеть только шахматисты, все остальное офицерство, человек шесть, постепенно подходило к
столу, становясь по другую сторону его против Тагильского, рядом с толстяком. Самгин заметил, что все они смотрят
на Тагильского хмуро, сердито, лишь один равнодушно ковыряет зубочисткой в зубах. Рыжий офицер стоял рядом с Тагильским,
на полкорпуса возвышаясь над ним… Он что-то сказал — Тагильский ответил громко...
Гости выпили еще по стакану, встали из-за
стола и простились с Пугачевым. Я хотел за ними последовать, но Пугачев сказал мне: «Сиди; я хочу с тобою переговорить». — Мы
остались глаз
на глаз.
Они поставили подносы, вышли
на минуту, потом вошли и унесли их: перед нами
остались пустые, ничем не накрытые
столы, сделанные, нарочно для нас, из кедрового дерева.
Сегодня с утра движение и сборы
на фрегате: затеяли свезти
на берег команду. Офицеры тоже захотели провести там день, обедать и пить чай. «Где же это они будут обедать? — думал я, — ведь там ни стульев, ни
столов», и не знал, ехать или нет; но и
оставаться почти одному
на фрегате тоже невесело.
Оставалось одно последнее действие, состоявшее в том, что священник взял с большого
стола лежавший
на нем золоченый крест с эмалевыми медальончиками
на концах и вышел с ним
на середину церкви.
— Это что! — строго крикнула она
на него, — что за чучело,
на кого ты похож? Долой! Василиса! Выдать им всем ливрейные фраки, и Сережке, и Степке, и Петрушке, и этому шуту! — говорила она, указывая
на Егора. — Яков пусть черный фрак да белый галстук наденет. Чтобы и за
столом служили, и вечером
оставались в ливреях!
— Ну, не приду! — сказал он и, положив подбородок
на руки, стал смотреть
на нее. Она
оставалась несколько времени без дела, потом вынула из
стола портфель, сняла с шеи маленький ключик и отперла, приготовляясь писать.
А там грянула империалистическая война. Половина клуба была отдана под госпиталь. Собственно говоря, для клуба
остались прихожая, аванзал, «портретная», «кофейная», большая гостиная, читальня и столовая. А все комнаты, выходящие
на Тверскую, пошли под госпиталь. Были произведены перестройки. Для игры «инфернальная» была заменена большой гостиной, где метали баккара,
на поставленных посредине
столах играли в «железку», а в «детской», по-старому, шли игры по маленькой.
Конечно, она мало читала, она вовсе не читала, она осмотрела комнату, она стала прибирать ее, будто хозяйка; конечно, мало прибрала, вовсе не прибирала, но как она спокойна: и может читать, и может заниматься делом, заметила, что из пепельницы не выброшен пепел, да и суконную скатерть
на столе надобно поправить, и этот стул
остался сдвинут с места.
Через два дня учитель пришел
на урок. Подали самовар, — это всегда приходилось во время урока. Марья Алексевна вышла в комнату, где учитель занимался с Федею; прежде звала Федю Матрена: учитель хотел
остаться на своем месте, потому что ведь он не пьет чаю, и просмотрит в это время федину тетрадь, но Марья Алексевна просила его пожаловать посидеть с ними, ей нужно поговорить с ним. Он пошел, сел за чайный
стол.
Это было варварство, и я написал второе письмо к графу Апраксину, прося меня немедленно отправить, говоря, что я
на следующей станции могу найти приют. Граф изволили почивать, и письмо
осталось до утра. Нечего было делать; я снял мокрое платье и лег
на столе почтовой конторы, завернувшись в шинель «старшого», вместо подушки я взял толстую книгу и положил
на нее немного белья.
Добрые люди винили меня за то, что я замешался очертя голову в политические движения и предоставил
на волю божью будущность семьи, — может, оно и было не совсем осторожно; но если б, живши в Риме в 1848 году, я сидел дома и придумывал средства, как спасти свое именье, в то время как вспрянувшая Италия кипела пред моими окнами, тогда я, вероятно, не
остался бы в чужих краях, а поехал бы в Петербург, снова вступил бы
на службу, мог бы быть «вице-губернатором», за «оберпрокурорским
столом» и говорил бы своему секретарю «ты», а своему министру «ваше высокопревосходительство!».
—
Осталась, кажется, в кабинете у генерала,
на столе.
Вошли вдруг Ганя и Птицын; Нина Александровна тотчас замолчала. Князь
остался на стуле подле нее, а Варя отошла в сторону; портрет Настасьи Филипповны лежал
на самом видном месте,
на рабочем столике Нины Александровны, прямо перед нею. Ганя, увидев его, нахмурился, с досадой взял со
стола и отбросил
на свой письменный
стол, стоявший в другом конце комнаты.
— Благодарю покорно, матушка, премного довольны
остаемся на вашем угощенье. Много об нас не хлопочите, что
на столе, тому и рады, — сказал Патап Максимыч. — Лучше теперь про дела потолкуем. Помянули вы, что работники расчета требуют. Нешто летние работы все кончены?..
Петербургский гость
остался ночевать у Тарасия, так как время было уже позднее.
На ужин явились все те же закуски, какие были поданы к обеду. Уха сварена была из наловленных послушниками окуней, и явился к
столу поданный ими жареный судак и другие давешние кушанья, кроме каши, замененной малиной со сливками.
— Идет, — радостно и самодовольно улыбаясь, вскликнул Василий Петрович. — А не в пример бы лучше здесь же,
на пароходе, покончить. Два бы рублика взяли, десять процентов, по вашему слову, скидки. По рублю бы по восьми гривен и порешили… Подумайте, Никита Федорыч, сообразитесь, — ей-Богу, не
останетесь в обиде. Уверяю вас честным словом вот перед самим Господом Богом. Деньги бы все сполна сейчас же
на стол…
— Этот Корней с письмом ко мне от Смолокурова приехал, — шепотом продолжал Володеров. — Вот оно, прочитайте, ежели угодно, — прибавил он, кладя письмо
на стол. — У Марка Данилыча где-то там
на Низу баржа с тюленем
осталась и должна идти к Макарью. А как у Макарья цены стали самые низкие, как есть в убыток, по рублю да по рублю с гривной, так он и просит меня остановить его баржу, ежели пойдет мимо Царицына, а Корнею велел плыть ниже, до самой Бирючьей Косы, остановил бы ту баржу, где встретится.
Рано утром городничий со стряпчим приехали в дом Смолокурова. Марко Данилыч уж
на столе лежал, покрытый простынею. С Дуней беспрестанно делались нервные припадки, однако лекарь сказал, что большой опасности для нее нет, но необходимо, чтоб она, сколько возможно,
оставалась в покое. Дарья Сергевна, Аграфена Петровна, глухая Степановна, разбитная Матрена и прочая женская прислуга были безотлучно при Дуне. Городничего со стряпчим встретил Патап Максимыч.
И, уткнувшись лицом в опустившиеся
на стол руки, она беззвучно зарыдала. И опять никто не позволил себе задать ей какой-нибудь вопрос. Только Женька побледнела от злобы и так прикусила себе нижнюю губу, что
на ней потом
остался ряд белых пятен.
Чин чином справили свой праздник Бояркины. Постороннего народа за
столами на широком дворе и почетных гостей в тесной келарне было немало. Всем учрежденье за трапезой было довольное. Все обошлось хорошо, уставно и в должном порядке. И когда по окончании обеда
остались в келарне только свои, утомленная хлопотами мать Таисея, присев
на лавочке, радостно перекрестилась и молвила...
Дюков тоже завалился
на боковую. Один только постник Стуколов
остался свежим и бодрым… Когда сотрапезники потащились к постелям, презрительно поглядел он
на объевшихся, сел за
стол и принялся писать.
Действительно,
на столе, в шкафу и
на этажерках было много книг (которых в маминой квартире почти совсем не было); были исписанные бумаги, были связанные пачки с письмами — одним словом, все глядело как давно уже обжитой угол, и я знаю, что Версилов и прежде (хотя и довольно редко) переселялся по временам
на эту квартиру совсем и
оставался в ней даже по целым неделям.
— Я здесь
на лестнице две комнатки нашла, — говорила она со слезами. — Пятнадцать рублей
на месяц всего. Отлично нам с тобою будет: кухмистер есть
на дворе, по восьми рублей берет,
стол, говорит, у меня всегда свежий.
Останься, будь умница, утешь ты хоть раз меня, старуху.
Вот в буфете зазвенели стаканами, ложками, накрывают
стол, а граф не уходит. Исчезла всякая надежда. Он даже согласился
на приглашение Любецкой
остаться и поужинать простокваши.
— А ты не егози… Сия притча краткая… Великий молчальник посещал офицерские собрания и, когда обедал, то… гето… клал перед собою
на стол кошелек, набитый, братец ты мой, золотом. Решил он в уме отдать этот кошелек тому офицеру, от которого он хоть раз услышит в собрании дельное слово. Но так и умер старик, прожив
на свете сто девяносто лет, а кошелек его так, братец ты мой, и
остался целым. Что? Раскусил сей орех? Ну, теперь иди себе, братец. Иди, иди, воробышек… попрыгай…
Менялись главные начальники, менялись директоры, мелькали начальники отделения, а столоначальник четвертого
стола оставался тот же, и все его любили, потому что он был необходим и потому что он тщательно скрывал это; все отличали его и отдавали ему справедливость, потому что он старался совершенно стереть себя; он все знал, все помнил по делам канцелярии; у него справлялись, как в архиве, и он не лез вперед; ему предлагал директор место начальника отделения — он
остался верен четвертому
столу; его хотели представить к кресту — он
на два года отдалил от себя крест, прося заменить его годовым окладом жалованья, единственно потому, что столоначальник третьего
стола мог позавидовать ему.
Из игроков
остались на своих местах только Лябьев, что-то такое задумчиво маравший
на столе мелом, Феодосий Гаврилыч, обыкновенно никогда и нигде не трогавшийся с того места, которое себе избирал, и Калмык, подсевший тоже к их
столу.
Катрин распорядилась, чтобы дали им тут же
на маленький
стол ужин, и когда принесший вино и кушанье лакей хотел было, по обыкновению,
остаться служить у
стола и встать за стулом с тарелкой в руке и салфеткой, завязанной одним кончиком за петлю фрака, так она ему сказала...
За ужином Егор Егорыч по своему обыкновению, а gnadige Frau от усталости — ничего почти не ели, но зато Сверстов все ел и все выпил, что было
на столе, и, одушевляемый радостью свидания с другом, был совершенно не утомлен и нисколько не опьянел. Gnadige Frau скоро поняла, что мужу ее и Егору Егорычу желалось
остаться вдвоем, чтобы побеседовать пооткровеннее, а потому, ссылаясь
на то, что ей спать очень хочется, она попросила у хозяина позволения удалиться в свою комнату.
Одним из них он
остался, видимо, доволен, положил его
на стол, рядом с пулей и, закрыв футляр, снова запер его в ящик письменного
стола.
Летом зачастую обеденный
стол накрывался в саду, у бюста императора Павла Петровича, против которого
оставалось незанятое место и во время обеда ставилась
на стол каждая перемена кушанья; в конце обеда подавался кофе, и граф Аракчеев, взяв первую чашку, выливал ее к подножию императорского бюста, после же этого возлияния он брал уже другую чашку.
— Николай приподнял красный футляр со
стола и тотчас же брезгливо бросил его
на место, — что эта чудовищная поповская штучка
останется у нас, или мы ее выбросим, или подарим Даше.
Плавин, кажется,
остался не совсем доволен тем, что происходило за обедом, потому что — не дождавшись даже, чтобы встали из-за
стола, и похвалив только слегка Вихрову его речь — он раскланялся со всеми общим поклоном и уехал; вряд ли он не счел, что лично ему
на этом обеде оказано мало было почести, тогда как он в сущности только себя да, пожалуй, еще Марьеновского и считал деятелями в преобразованиях.
Заморив наскоро голод остатками вчерашнего обеда, Павел велел Ваньке и Огурцову перевезти свои вещи, а сам, не откладывая времени (ему невыносимо было уж
оставаться в грязной комнатишке Макара Григорьева), отправился снова в номера, где прямо прошел к Неведомову и тоже сильно был удивлен тем, что представилось ему там: во-первых, он увидел диван, очень как бы похожий
на гроб и обитый совершенно таким же малиновым сукном, каким обыкновенно обивают гроба; потом, довольно большой
стол, покрытый уже черным сукном,
на котором лежали: череп человеческий, несколько ручных и ножных костей, огромное евангелие и еще несколько каких-то больших книг в дорогом переплете, а сзади
стола, у стены, стояло костяное распятие.
— Чтобы типун тебе
на язык за это, — в рудники сошлют! — воскликнула Юлия и не в состоянии даже была
остаться за
столом, а встала и ушла в свою комнату.
В свою очередь Груздев приехал тоже потолковать о своих делах. По раскольничьей привычке, он откладывал настоящий разговор вплоть до ночи и разговорился только после ужина, когда Нюрочка ушла спать, а они
остались за
столом с глазу
на глаз.
И кость отпала. В руках у Демьяна Лукича
осталось то, что было девичьей ногой. Лохмы мяса, кости! Все это отбросили в сторону, и
на столе оказалась девушка, как будто укороченная
на треть, с оттянутой в сторону культей. «Еще, еще немножко… не умирай, — вдохновенно думал я, — потерпи до палаты, дай мне выскочить благополучно из этого ужасного случая моей жизни».
На столе оставалась еще целая голова, но Семен Яковлевич указал подать фунт, и вдове подали фунт.